Переведено студией FOCS.
Если смерть к нам будет строже,
в море приготовив ложе,
Боже, внемлешь ты прибою,
сжалься над моей душою.
За четыре недели!
Нет, сэр. Спасибо.
Не к добру – не выпить после тоста, парень.
Не хочу... Не хочу показаться невежливым.
У того, кто не пьёт, должны быть на то причины.
Разве это не...
Как... Как я понял, это против правил, сэр.
Ты так понял?
Да, сэр. Из... Из руководства.
Не думал, что ты умеешь читать.
Ну, мне не нужны неприятности.
Значит, будешь делать, как я скажу.
В твоей книге это тоже прописано.
За четыре недели.
За баком нужно следить.
Одна из твоих обязанностей, парень.
Или ты про это не читал?
Почистишь латунь и механизм,
а потом уберёшь помещение.
Снаружи многое нужно будет поправить.
Слышишь меня, парень?
Да, сэр.
Слушаюсь, сэр!
Слушаюсь, сэр.
Когда туман рассеется,
отстоишь полвахты.
Стоять полвахты? Я думал, что поднимусь наверх осмотреть световую камеру.
Я слежу за маяком.
Ну, по правилам должны быть поочерёдные смены.
Самое страшное – ночная вахта, парень.
Моя вахта. С ночи до утра.
Какой-то неопытный новичок, которого ко мне приставили.
Занимайся своими обязанностями. Маяк – мой.
Руководство смотрителя маяка. Июль 1881 года.
Сукин сын!
За тебя, моя красавица.
Дранка.
Займись ею, когда закончишь с баком.
И лампа. Её нужно заправить маслом.
Слушаюсь, сэр.
Пошла!
С дороги.
Не заходи туда!
– Масло, сэр. – Устал? В следующий раз воспользуйся этим.
Избавит тебя от чёртовой кучи хлопот.
Отдышись, парень.
Я сказал, отдышись, парень.
А затем отнеси эту бочку
обратно вниз туда, где ты её нашёл.
Если не хочешь спалить весь маяк.
Затем займись остальными своими обязанностями.
Ты уже не успеваешь.
– Слушаюсь, сэр. – Ты слишком медленный. Ты тупой?
Нет, сэр.
Надули меня.
Если смерть к нам будет строже,
в море приготовив ложе,
Боже, внемлешь ты прибою,
сжалься над моей душою.
Не распробовал пока?
Взбодрись, парень.
Сейчас самое время поболтать.
Пользуйся случаем.
Через две недели нам обоим захочется
навечно остаться немыми как могила.
Я не очень-то разговорчивый.
Думаешь, ты первый?
Нет, сэр. Не думаю.
Ты не первый.
«Чикопи». Хороший был корабль.
Внутри и снаружи!
В 64-м во флоте не было другого такого корабля, как он.
Был у нас перерыв...
Бунт, вот что это было...
И отчего, я тебя спрашиваю. Отчего?
Что в жизни моряка самое скверное, я тебя спрашиваю, парень.
Когда нет работы и ты застрял между ветром и водой.
Тоска. Тоска.
Страшнее дьявола.
Скука превращает людей в негодяев,
а вода уходит быстро, парень, вот и исчезла.
Единственное лекарство – выпивка.
От неё моряки довольны, от неё они послушны...
от неё они спокойны, от неё они...
Глупы.
Будь я проклят, если в тебе нет
старого моряцкого духа, парень.
Давай, выкладывай, парень.
Почему... Почему ваш последний смотритель оставил маяк?
Он? Мой помощник?
Умер.
Сошёл с ума, вот что.
Бредил о сиренах, русалках, дурных знаках и тому подобном.
В конце концов,
он совсем потерял рассудок.
Он считал, что маяк заколдован.
Думал, что святой Эльм
зажёг его своим огнём.
Спасение, говорил он.
Сказки для детей.
Видел, как ты поцапался с чайкой.
Лучше их не трогай.
Не к добру это – убить морскую птицу.
Опять сказки.
Не к добру убить морскую птицу!
Не обращай на меня внимания, парень.
Вообще.
Сделай-ка кофе.
Впереди длинная ночь.
Немного кофе нам пригодится.
Ты не исполняешь свои обязанности, парень!
Признай это!
Это как по-твоему называется?
– Сэр? – Что?
Я... Я помыл и подмёл дважды, сэр.
Ты – лживый пёс.
– Я подмёл. – Всё в грязи и копоти.
Не протёрто, не мыто и запятнано.
Вы получаете удовольствие, доставая меня?
Да что ты такое говоришь?
Я уже сказал...
Да как ты смеешь возражать мне, пёс.
А теперь послушайте,
я не собирался быть ни вашей домработницей,
ни рабом, когда устраивался на эту работу.
Меня это не устраивает!
Эта развалюха хуже
любой лачуги, которую мне приходилось видеть.
Да дворецкий английской королевы
не справился бы лучше, чем я,
потому что, говорю же, я надраил
здесь всё дважды, сэр...
А я тебе говорю, что ничего подобного.
Я тебе говорю, чтобы ты вымыл снова
и вымыл как следует на этот раз,
и потом ты будешь мыть ещё десять раз.
И если я скажу тебе разобрать весь этот дом на доски
и каждую из них
надраить голыми
руками до крови, ты это сделаешь!
И если я скажу тебе
выдрать все до единого гвозди
и слизать с них каждое пятнышко ржавчины,
чтобы они засияли, как хрен кашалота,
а затем построить весь маяк
обратно заново,
а затем сделать это снова, ты сделаешь это!
И клянусь богом,
ты это сделаешь с радостью, парень, потому что тебе понравится.
Тебе понравится, потому что я тебе так скажу!
Ещё раз возразишь мне, и я урежу твоё жалованье.
Слышишь меня, парень?
Слушаюсь, сэр.
Мой, пёс.
Мой!
Держи ровно, парень.
Слушаюсь, сэр.
Побелка должна быть ровной, парень.
Яркой! Сверкающей!
Как серебряный жетон в борделе.
Дай морякам нормальный ориентир в дневное время.
Они его не увидят в чёртов шторм!
Успокойся, парень.
Хорошая работа.
Я ставлю тебе высокие оценки в журнале.
Чистая правда!
Я спущу тебя на несколько метров.
Полегче!
Ты никогда не был в более надёжных руках.
Полегче!
Хватит раскачиваться, парень.
– Я не раскачиваюсь! – Раскачиваешься!
– Не шевелись! – Не шевелюсь!
Пошла! Пошла! Пошла!
Спасибо, парень.
Уинслоу.
Ифраим Уинслоу.
В эти две последние недели, я бы...
Я бы хотел, чтобы вы звали меня по имени.
Ты только послушай,
как ты отдаешь распоряжения, парень.
– Уинслоу. – Ладно, ладно.
Меня это вполне устраивает, Ифраим Уинслоу.
Итак, что привело такого, как ты, на эту проклятую скалу?
Какого такого?
Красивого как с картинки.
Шучу, парень, шу...
– Уинслоу. – Уинслоу.
Что привело тебя...
…на эту скалу, Ифраим Уинслоу?
Чем ты занимался до этого?
– Древесиной. – Древесиной?
Крупной древесиной. На севере. В Канаде.
– Компания Гудзонова залива? – Она самая.
А правду говорят:
"Лес, насколько хватает глаз"?
Да, сэр. Ели, лиственницы, сосны.
"Буш", как они его там называют.
Надоели деревья, так, значит?
Да, сэр.
Не могу тебя винить.
Знаю я про такую жизнь.
Тяжело.
Говорят, заставляют человека вкалывать за двух лошадей.
Нет уж, спасибо.
Море, вот мой удел.
Скучаете по нему?
Ничто с ним не сравниться.
Но я не могу...
таскаться со своим старым обрубком.
Нет. Не стоит того...
Теперь я смотритель. Смотритель я и есть.
Я крепко связан брачными узами с этим маяком,
и он был мне женой лучше вернее и спокойнее,
чем любая живая женщина.
Вы были женаты?
Тринадцать раз встречал рождество в море...
А дома детишки.
Так мне это и не простила.
Это к лучшему.
Раз уж мы так хорошо поладили, Ифраим Уинслоу,
скажи мне, с чего это дровосеку становиться смотрителем?
Мало тебе было тишины на севере?
Заели опилки в штанах?
Бригадир решил, что ты слишком вспыльчив,
чтобы носить топор?
Как вы и сказали, наверно, мне просто надоели деревья.
С тех пор как я ушёл от отца,
я брался за любую оплачиваемую работу.
Порой и за такую, что и вовсе не делала мне чести.
– В свободном плаванье, да? – Нет, просто…
Не могу найти себе место, которое пришлось бы мне по вкусу,
вот и мотаюсь по миру.
И видите ли, я не из тех, кто оглядывается
– на то, что осталось позади. – В бегах?
Послушайте,
нет ничего дурного в том, что человек начинает все заново, с нуля,
ищет, чем заработать себе на жизнь...
Нет...
Как и любой человек,
я просто хочу спокойной размеренной жизни, заработав немного денег.
Я где-то читал,
что можно заработать 630...
Читал, что может даже заработать тысячу,
если смотреть за маяком далеко от суши.
Чем дальше в море, тем больше заработок.
Прочитал это и, чёрт возьми, работаю.
Зарабатываю на жизнь.
Когда-то я построю свой дом,
где-то за городом,
и никто не будет мне указывать.
Вот и всё.
Одна и та же старая, скучная песня, да?
Ты сам спросил.
Скажи, почему убить чайку – к несчастью?
В них души покойных моряков.
Ты молишься, Уинслоу?
Не так часто, как мог бы.
Но Бога я боюсь, если ты об этом.
Чёрт.
Ветер переменился.
– Вот и славно. – Не будь таким глупцом.
Это затишье перед бурей, Уинслоу.
То был всего лишь нежный западный ветерок.
Он только кажется сильным,
потому что ты ничего ни о чём не знаешь,
А на этой скале ни дерева,
в отличие от твоего кустарника в Хадсон Бей.
Скоро придёт ветер с северо-востока,
будет дуть, как рог Гавриила.
Надо бы заколотить окна в доме у маяка.
Есть, сэр.
Скорее всего, продержится до
прибытия лодки утром…
но какая-то неприятная погода уже на пороге.
Тебя что-то волнует?
Ты завтра слезешь с этой скалы. Уинслоу.
Не надо меня грузить.
Да, сэр.
Что-то скрываешь?
Мне просто пригодилась бы помощь с досками, вот и всё.
Тяни, Уинслоу!
Только посмотри на них!
Лучше, чем рыбалка!
Ну сейчас можно и хлебнуть.
Тихая ночь. Последняя перед концом вахты.
Ни разу не встречал проверяющего,
который не закрыл бы на это глаза.
И я не принимаю отказ.
Если смерть к нам будет строже,
А, к чёрту! За конец смены!
… и милая девчушка, она,
сняла свой чепчик,
но, как я говорил, я сломал ногу,
и сам себя склепал.
То было в монашеской больнице…
Только все эти монашки были извращенками, честное слово.
Но с тех пор, проезжая Салем,
я всегда надеялся увидеть её,
ведь мне ни с кем больше так хорошо не было.
Ты стыдишься спать с женщинами?
Я ничего не стыжусь!
Что же, признаюсь…
Я может даже буду скучать по тебе, Ифраим Уинслоу.
Ты быстро учишься,
скажу я тебе.
Думал, ты мне ночью
голову расшибёшь,
но ты хороший малый.
Да ты так скоро и на маяке работать будешь.
А почему не работал?
Чего?
На маяке.
Я сторожу этот пост, салага.
На любом другом посте можешь ты сторожить.
Но в руководстве написано…
Мой журнал – единственная книга на этой скале…
Я хранитель маяка, салага.
И я никому не давал его касаться…
Даже не думай о маяке, салага!
Мой!
Пусть будет по-твоему.
Скажи, я никогда…
Я не… не знаю твоего имени.
Уэйк.
Твоё христианское имя.
Томас.
– Томас? – Да, Томас Уэйк.
Называй меня Том.
За моего друга Тома.
И за отплытие с этой сраной скалы!
Ты чего глотку рвёшь?
От тебя дерьмом воняет.
Убери тут всё, пока лодка не пришла.
Делай как велено, салага! Тут всё развалено.
Есть, сэр.
Есть.
Они не пришли.
Влага добралась до провизии!
Что?
Влага добралась до провизии!
Влага добралась до припасов.
Солёная треска пропала.
– Пропала? – Взорвалась.
Сгнила.
– Земля пухом. – Теперь будешь меня слушать?
– О чём? – Что нам нужно экономить.
– Экономить? – Опять не подчиняешься?
Всего день прошёл.
Чёрта с два.
Послушай, может лодка всё-таки пришла.
Мы её просто пропустили.
Я могу взять плоскодонку.
Недели прошли, Уинслоу. Недели.
Чего?
О чём ты?
– Недели? – Недели. Да, недели.
Мы проспали. Пьяные в усмерть.
Прошли недели с тех пор, как мы её пропустили, Уинслоу.
И я уже несколько недель прошу тебя экономить,
но ты на меня постоянно лаешь, как пёс,
говоришь, что возьмёшь плоскодонку.
– Послушай сюда. – Нет.
Не начинай.
– Не смешно. – Да, не смешно.
И я не хочу застрять здесь
с каким-то чёртовым сумасшедшим.
Застрять?
Я так и сказал.
Я думал… Ты сказал, что за нами уже плывут.
Если мы сможем переждать бурю.
Лодка уже идёт!
В 75
старый Страйкер торчал здесь целых семь месяцев.
На материке бури не было,
но тут воды были слишком буйные,
чтобы приземлиться или причалить.
Ты просто хочешь меня напугать.
Посмотри на себя. Притворяешься.
Но ты и сам всё прекрасно знаешь.
Копай!
Копай, говорю!
Копай!
Тут они лежат.
Запасы.
Худшие из нас не могли противостоять корабельным крысам,
сгрызающим наши подошвы.
Их ноги гнили, появлялись гангрены
всех цветов радуги.
Дёсны напухали до цвета кости,
затем гнили.
Кровь медленно сочилась,
зубы падали на палубу, и никто не мог помочь.
Я слышал крик «Земля! »,
но на том острове росла только трава.
Траву мы и ели.
Из-за цинги
я с тех пор и хромаю.
Ты же говорил, что сломал её.
А?
Ногу.
Монашки-извращенки, и так далее.
Тебе, должно быть, послышалось.
– Я говорил этому тупице… – Ага.
Крыше пришёл конец.
Я говорю ему: «Дай мне свой крюк».
Но…бригадир Уинслоу,
этот чёртов канадский ублюдок…
– Уинслоу? – … постоянно называл меня псом.
Грязный пёс.
– Я тебе покажу, кто тут пёс. – Уинслоу.
– Что там… – Кто, Уинслоу?
Крыша падает…
– Он постоянно издевается надо мной. – Издевается?
Как ты.
Чёртов бред сумасшедшего.
В этом твоя проблема, Уинслоу.
Твоя проблема – есть траву без зубов.
Повтори?
Зубы твоего напарничка повыпадали.
Ты это к чему, Уинслоу?
Ну, кажется довольно сложно
есть траву без зубов.
Ведь у коз, овец, коров…
У них у всех есть зубы, не так ли?
Знаешь, как есть траву без зубов?
Удиви меня.
Отрываешь её и глотаешь.
Отрываешь и глотаешь.
– Отрываешь… – Не знал о таком.
Не знал?
Не знал.
Что?
– Что? – Что?
Что?
– Вот об этом я и говорю! – Что?
– В этом твоя проблема. – В этом твоя проблема!
– Твоя! – Твоя!
Нет!
Хочу стейк!
Хочу грёбанный стейк!
Был бы у меня стейк… Ох, чёрт!
Сырой, кровавый стейк.
Был бы у меня стейк,
я бы его трахнул.
Не нравится моя еда?
Не будь старой сукой!
Ты пьян!
Не знаешь, о чём говоришь…
Как вообще мне может нравиться
собачье дерьмо, которое ты нам на обед готовишь?
Ты пьян, ты бы так не говорил!
Повара с той жестянки
давали нам жаренные пончики три раза в день
и домашнюю ветчину размером с твой кулак…
Ты пьян! Ты пьян! Ты пьян!
– Я пьян? – Ты слышал!
– Ты был пьян с тех пор… – Катись к чёрту!
Пьян с того момента, как я тебя увидел.
Тебе же нравится мой лобстер, правда?
Да ты пьяный, как сапожник.
Я всё видел. Тебе нравится мой лобстер.
Скажи.
Признайся.
Говори!
Не должен я ничего говорить.
К чёрту тебя!
Разрази тебя Нептун, Уинслоу!
Внемли!
Внемли, Тритон, внемли!
Взываю, прошу тебя, отец наш, король морей,
восстань с глубин, во всей ярости,
поднимая чёрные волны,
накажи этого глупца едкой слизью,
задуши его, поглощая его органы
до тех пор, пока он не посинеет и не раздуется
от трюмной солёной воды и не сможет больше кричать.
Только когда он, увенчанный ракушками,
со скользким, как щупальце, хвостом и кучевой бородой,
поднимет его опавшую, ребристую, как плавник, руку,
его коралловый трезубец лязгнет,
как сирена во время бури,
и всадит его прямо в твою глотку,
разрывая тебя,
не останется больше разбухшего пузыря,
только разорванная кровавая оболочка,
ничего, что смогли бы Гарпии и души погибших моряков
клевать, рвать и есть.
Останется только быть вылаканным и проглоченным
безграничными водами
самого ужасного императора,
забытым для любого,
навсегда,
забытым для любого Бога или дьявола, забытым даже для моря,
для любой вещи или части Уинслоу,
даже любой кусочек твоей души
больше не Уинслоу,
а уже само море.
Ну хорошо. Будь по-твоему.
Мне нравится, как ты готовишь.
Сука.
Странный способ носить обувь.
Просто не хотел тебя будить, вот и всё.
Это длинная ночь.
И тому подобное.
Хмм. Солнце над нок-реей.
Лучше мне немного вздремнуть
перед тем, как день продолжится.
Возвращайся к своим обязанностям
или я действительно протащу тебя под килем.
Ты уже даже не человек.
Столь долго работая вдали от людей.
Тебя можно терпеть, только когда ты пьян.
Возвращайся к работе, говорю!
Работай!
…нахальная маленькая шлюшка, ура
Танцуй!
Танцуй, Уинслоу! Танцуй!
Собирайтесь всё ребята, кто хотел узнать
Как в том году мы поднялись в леса
На сани водрузили мы ботинки
Возница наш нам указал на ту большую голубую ель
Пел-и-ревел и пил-весь-путь!
В понедельник утром
моя любовь, лежит и спит
моя любовь тепла
а сердце у неё мягко
Я бы отдал весь мир,
просто чтобы разделить с ней постель
В понедельник утром…
Отстань от меня! Отстань от меня!
– Томас. – Ау.
– Томас. – А.
Нет, меня… Меня зовут Томас.
Я Томас. Ты Ифраим.
Я врал.
Да чтоб я потонул.
Я Томас. Томми.
Томми? Томми Уинслоу.
Нет. Том Хаувард.
А что значит Уинслоу?
– Ничего не значит. – Ничего?
Могу я тебе доверять?
Не надо рассказывать мне свои секреты.
Мне неинтересно.
Нет. Я не это имел в виду, это всё…
Я вижу, что ты хочешь сделать.
Споил меня…
Голос твоей совести так утомителен и скучен,
как и любой голос совести.
Хуже. Хуже.
Была… Была смена, понимаешь…
Это была… Это была долгая смена, и он постоянно жаловался мне.
Нет… Я вижу, что ты делаешь.
Ничего.
Послушай, Том…
Не искажай моих слов.
Я этого не делаю.
Я не могу… Я не могу этого сделать.
Заткнись, ты, тряпка.
Я верю… я верю… Я верю тебе.
Нет.
Я…я верю тебе, Том.
Ты мне доверяешь?
Нет, я тебе вообще не доверяю.
И он был удобным и беспомощным.
Один.
Слишком далеко от нижнего бьефа.
И я… Я хотел его убить.
Я признаю, что хотел.
Я видел его затылок.
Одного удара скошенным крюком было бы достаточно.
Это было…
Я…я не…
Я не… я не убил.
День был адски долгим на той смене.
Я был жутко уставшим, я признаю.
Но я увидел, как он соскальзывает, не я.
Мы видели, что близится шквал.
Я стоял и он соскользнул.
Он закричал. А я… Я просто продолжал стоять там.
«Том, ах ты пёс!»
Я просто стоял там, и всё. Просто…
Просто стоял и смотрел, как его поглотили брёвна.
И всё, о чём я мог думать, когда его не стало, было
«Я… я мог бы покурить. »
Это всё.
И я собрал его инструменты и снаряжение,
как если бы они были моими собственными, и
У Ифраим Уинслоу, ну, теперь, есть безупречная репутация.
А у Томаса Хауварда,
ну, её нет.
Никаких перспектив.
Как ещё я нашёл бы респектабельную работу.
Том!
Зачем ты рассказываешь свои тайны, Томми?
Зачем ты рассказываешь свои тайны?
Не оставляй меня!
Ты чокнутый сукин сын!
Ты разбил спасательную лодку!
Ты оставил свой пост!
Что ты собираешься делать?
Послать за людьми из ведомства маяка?
Определённо, я бы сказал!
Я доложу о тебе, Я приведу инспектора…
Я доложу о тебе! Я знаю, что ты сделал!
Кто на кого донесёт? Ифраим Уинслоу. ?
Или Томас Хаувард?
Я знаю, что ты сделал.
Ты убил своего помощника!
Твоего одноглазого юношу.
Я нашёл его.
В клетке для омаров.
Ты говорил, он свихнулся?
Ты свёл его с ума этим амулетом!
Этой резной побрякушкой.
Но я сломал её, видишь.
Видишь?
Теперь я свободен.
Я свободен от твоих расчётов!
И я всё понял,
кроме того, что за тайное зло ты скрываешь…
Там наверху!
Иисусе, Мария и Иосиф, Томми.
Прошлой ночью ты сделал признание,
которое могло бы заставить и святого материться.
Мне не в чем признаваться,
но ты, выкложив свои секреты,
посмотри, что это с тобой сделало.
Это свело тебя с ума!
И я знал, что ты сумасшедший,
когда ты разрубил спаспательную лодку только что,
и преследовал меня с топором, пытаясь убить. Том.
Ты доверяешь мне, Томми?
Лучше отдай мне столовый нож, который ты спрятал в карман.
Тебе с ним небезопасно.
Вот это славный парень.
Государственная собственность.
Вычтут из твоей зарплаты.
Посмотри-ка, как ты дрожишь.
Ты так безумен, что не разберёшь, где верх, где низ.
Как долго мы уже на этой скале?
Пять недель?
Два дня?
Где мы?
Помоги мне вспомнить, ещё разок, кто ты, Томми?
Я, возможно, лишь плод твоего воображения.
Эта скала тоже лишь плод твоего воображения.
Ты, возможно, пробираешься через ольховую рощу с зарубами,
на север, в Канаду,
как отмороженный маньяк, говоришь сам с собой,
по колено в снегу.
Я хочу закурить.
У нас не осталось выпивки.
Обезьяний насос!
Здесь прямо свинарник.
И тебе доброе утро.
Я бы хотел пойти прогуляться.
Будь моим гостем.
Ты потонешь.
Огненная яма!
В этом мире совсем не осталось справедливости?
Спасибо.
Что с твоей рукой?
С другой.
Ты слышал о тетанусе?
– Тет-а-нусе? – Ага.
Это началось, как полоска разреза, и всё…
Я сказал, я слышал об этом.
… из паруса, когда мы отчалили…
– Ты когда-нибудь заткнёшься? – …но прошло две недели,
– боцман дрожал. – Перестань.
Его челюсти сомкнулись крепче якоря…
Да закрой же свой рот, господи! Я не могу больше слушать.
В чём ты меня обвиняешь?
Ты уже сказал мне, что раскусил меня.
Я устал от твоих проклятых рассказов
и твоих бредней собачьих.
Ты звучишь, как чёртова пародия.
Ворчишь и отдаёшь приказы, как старая незамужняя училка,
и всё время превращаешь это место
– в чудную Дьявольскую дыру. – Ты выставляешь себя на посмешище.
Ну, всё это бред собачий,
твоя нога, и твоя морская жизнь,
всё это!
И если я услышу ещё хотя бы слово этого бреда собачьего
из твоего поганого, с гнилыми зубами,
– вонючего старого рта…
Заткни свою пасть, чёрт побери!
Я ещё не закончил!
Ты думаешь, что ты такой чертовски сильный и могучий,
просто потому что ты чёртов смотритель маяка?
Что ж, ты не капитан корабля, и никогда им не был!
Ты не генерал, не полицейский,
ты не президент, и ты не мой отец!
И меня тошнит от того, что ты ведёшь себя так, будто ты кто-то из них!
Меня тошнит от твоего смеха, твоего храпа,
и твоего чёртового пердежа!
Твоего чёртового…
– Чёртового твоего пердежа!
Ты пахнешь мочой,
ты пахнешь кончой,
как тухлый член, как свернувшаяся крайняя плоть,
как горячий лук, выебанный деревенским сортиром.
И меня тошнит от твоего запаха. Меня тошнит от этого!
Меня тошнит от этого, ты, чёртов пьянчуга!
Ты чёртов, бесполезный, лживый ублюдок-сукин-сын!
Вот кто ты такой!
Ты чертов пьяный, дерьмовый
мелкий, сраный лжец.
Лжец!
А ты умеешь подбирать слова, Томми.
К черту тебя!
Ты освобожден от своих обязанностей.
Можно было и не говорить, старикан.
«Помощник долго спал».
«Работа не соответствует стандартам».
«Враждебное поведение».
«помощник отсутствует».
«Постоянно мастурбирует на складе с припасами».
«Пьет на посту».
«Нападение! ».
«Кража! ».
«Рекомендовано увольнение без платы».
Увольнение без платы?
Ты пытаешься меня уничтожить?
Я трудяга.
Это так. Я работаю также усердно, как и все.
– Ты лжешь, Томас. – Прекрати!
Ты лжёшь себе, но не можешь этого понять.
Пожалуйста...
Пусти меня на свет, старик.
Я столькому у тебя научился.
Дай мне показать тебе. Еще один шанс.
Прости и забудь, я сказал.
Пусти меня в световую камеру, это всё.
Не заставляй меня умолять.
Или я буду.
Я буду умолять, если ты этого хочешь. Я буду.
Пожалуйста!
Перестань.
Эгоистичный ублюдок!
Всё оставляешь себе.
Ты ушел от своей жены,
детей, ради чего?
Посмотри на себя, красавчик, с глазами, яркими, как у женщины.
Иди к этой скале, притворяясь сильным.
Ты смешишь меня своей фальшивой мрачностью.
Притворяешься, будто в твоём покое есть какая-то загадка,
но это не так.
Ты как открытая книга.
Картина, я бы сказал.
Размалёванная актриса, кричащая в свете прожекторов,
сучка, которая хочет быть желанной,
только за то, что родилась
и плачущая о серебряной ложке, которая должна быть у неё.
Посмотри на то, как ты плачешь.
Малыш!
Что ты будешь делать?
Убьёшь меня?
Да?
Убьёшь меня как ту чайку?
– Я не… – Лжец!
Ты убил собаку!
Это всё поменяло между нами.
Это прокляло нас, та собака. Это был ты!
Сделаешь то, что хотел сделать со старым Уинслоу?
Будешь ли ты тогда лучше меня? Уинслоу был прав!
Томас, ты пёс!
Грязный пёс!
Ты меня убиваешь!
Гавкай.
Гавкай, парень.
Гавкай.
Гав.
Ты никогда раньше не был на море?
Гавкай, я сказал. Давай!
Гавкай, парень!
Вот, теперь ты хороший мальчик.
Хороший пёс.
А теперь перевернись.
Давай.
Давай же.
Мерзавец.
Иди сюда.
Хороший мальчик.
Теперь ты уберёшься туда, где тебе и место.
Ты сделаешь, как я сказал, пёс.
Хороший мальчик.
Хочешь увидеть, что в световой камере?
Последний помощник тоже хотел.
Заткнись, старый пёс!
Отполируй латунь.
О какие протейские формы всплывают в человеческих умах
и тают в горячем прометейском похищении,
обжигающем глаза
священным стыдом и ужасом…
Бросая их Дэви Джонсу.
Другие, всё ещё слепые,
видят в этом
божественную милость
и, посланные в Поляну Скрипача,
где никто не страдает желанием или трудом,
но…
древняя…
изменчива и неизменна,
как та самая, что опоясывает землю.
Такова правда.
Ты будешь наказан.
Свет принадлежит мне!
Если смерть к нам будет строже,
в море приготовив ложе,
Боже, внемлешь ты прибою,
сжалься над моей душою.
Переведено студией FOCS.
Переводчики: focs_all, invtt12, Nichtingal